ЮБИЛЕЙНОЕ,
или По ленинским местам
моей памяти

1

31 августа 1968 года я сошел с поезда Петрозаводск — Ленинград на перрон Московского вокзала. Было мне неполных 19 лет, за плечами — трехлетний стаж работы, в кармане — документ об окончании ШРМ, выданный в Грузии, и справка об успешной сдаче вступительных экзаменов в вуз.

Я из породы «читателей газет». Хотя Марина Ивановна и писала, что это занятие сравнимо с глотанием пустоты, но, как выясняется, она и сама не избежала пагубной страсти. Для меня не просмотреть утром газету было все равно что для кого-то не принять ванну или душ. Кстати, первое из двух последних герой романа любимого мною тогда Бёлля сравнивал по приятности с занятием этим. А так как в моей тогдашней жизни полностью отсутствовали блага городской цивилизации, а опыт занятия этим был ничтожен, то оставалось довольствоваться тем, что имел.

Так вот, тащусь я с чемоданом по перрону и упираюсь прямо в стенд с «Ленинградской правдой». Я равнодушно относился к гороскопам, роковым числам, дням, к предсказаниям гадалок, ясновидящих и к разной потусторонней силе. Число 13, к примеру, было для меня просто цифрой, не делившейся на 2, и никаких беспокойств, связанных с ним, я не испытывал. То, что после 25 октября 1917 года, передвинув календарь на 13 дней вперед, перешли на новый стиль, также ассоциаций не вызывало. Дата революционного праздника больше в памяти перекликалась с днем моего рождения, ведь угораздило меня родиться как раз 25 октября. Так что вычитанное утром на вокзале сообщение, что 75 лет назад, 31 августа 1893 года, в Петербург из Самары приехал Ленин с целью заняться революционной деятельностью, меня не поразило хронологическим совпадением. Будущий вождь революции за два года до этого стал дипломированным юристом, сдав экстерном экзамены при Санкт-Петербургском университете. Мне также два месяца назад удалось, особо не утруждая себя посещением занятий, получить аттестат зрелости. И учиться я поступил именно на юридический факультет столь прославленного учебного заведения. Скажете, мол, молодой Ильич к тому времени уже побывал и в кутузке, и в ссылке. Я тоже был не лыком шит. На стенах камер трех детприемников и нескольких ментовок страны красовались к тому времени мои автографы.

Провожу эти параллели совсем не для того, чтоб немного погреться в лучах славы великого вождя. Это занятие для молодых или шизанутых. Я давно не отношусь к первым, а что касается вторых, то тридцать лет назад авторитетная комиссия по просьбе не менее авторитетного органа вынесла заключение, что я страдал всего лишь легкой формой психопатии. Как сведущие люди мне объяснили, все подвергшиеся экспертизе и признанные здоровыми, т.е. отвечающими за свои деяния, награждались таким диагнозом. Кроме того, говорят, что симптомы психопатии, как и прыщи, — явление возрастное, юношеское.

2

Мы чуть ли не с пеленок знали, что Владимир Ильич не только был вождем всех рабочих, но и очень любил детей и был большим другом финского народа. Насчет вождя все понятно, не чета какому-то фюреру, — не только Россию в лабораторию превратил, но и весь мир на уши поставил. По поводу детей тоже особых вопросов нет. Кто не любит малышей, тем более не своих, а соседских! Как приятно погладить ребенка по светлой головке, усадить на коленки, угостить конфеткой. Даже Адольф любил мимоходом ущипнуть за щечку невинного отрока. И никакой дурной мысли никому в голову не приходило! А сейчас в благопристойной Европе не успеет вполне приличный господин к ребенку приблизиться, как все уже думают бог знает что.

Нетрудно догадаться, что тема «Ленин и финны» занимает меня больше, чем две первые. С моей фамилией и пятым пунктом в паспорте сложно в России не считаться финном. Я был достаточно обрусевшим, чтоб совсем не знать языка родителей, но не настолько, чтоб не заинтересоваться прошлым семьи и всем, что связано с финнами. Отсюда и близка мне эта тема. Перефразируя поэта, можно сказать: мы говорим Ленин — вспоминаем финнов, говорим о финнах — не можем не вспомнить об Ильиче. И это вполне понятно, ведь по меньшей мере дважды финны спасли его от неминуемой гибели. Не вытащили бы из проруби, и поди знай, что было бы с русской революцией! Сегодня остался открытым, пожалуй, единственный в мире музей Ленина — и, конечно же, он в Финляндии. Не слишком удивлюсь, если в одном из скверов Хельсинки вскоре появится и памятник основателю пролетарского государства.

Разумеется, не только Владимир Ильич находил убежище в автономном Великом княжестве Финляндском. Экстремисты разных мастей после удачных и неудачных эксов спешили укрыться там. И ведь сатрапы самодержавия не называли Финляндию криминальным княжеством и даже не угрожали Гельсингфорсу артиллерией Балтийского флота, требуя разыскать и выдать террористов. Не то время было, и Санкт-Петербург тогда не имел славы криминальной столицы империи.

В семидесятые годы мне, пребывавшему тогда в местах не столь отдаленных, довелось слышать много гневных филиппик в адрес виновников русских бед. Удивительно, но при явной связке Ленин — финны — революция нас, финнов, не обвиняли во всех смертных грехах, в отличие от евреев и латышей. Особо доставалось первым, хоть и покушалась Фанни Каплан на жизнь вождя Октября, и застрелил еврей своего соплеменника председателя питерского ЧК Урицкого. Латышей обвиняли в том, что их красные стрелки помешали убить Ленина и свергнуть большевиков, и в том, что они зверствовали в ЧК. О финнах молчали. Уважение к Маннергейму и Зимняя война стали, видимо, причиной того, что отпустили нам грехи укрывательства Ленина и участия «красных финнов» в гражданской войне в России.

3

Прокурор города Ленинграда Соловьев захотел лично встретиться с тем, кто покусился в канун знаменательного юбилея на святая святых всего советского народа — память Владимира Ильича. Маленький, желчный, он сидел за массивным столом огромного кабинета и, пристально всматриваясь, ждал ответа на свой вопрос: почему я это сделал? Прокурор желал знать, что читал молодой выродок, какие «голоса» слушал, кто воспитал его таким? И невдомек было прокурору, что в общежитской тумбочке юного кандидата в особо опасные государственные преступники лежали из подрывной литературы лишь две общие тетради с конспектами ленинских работ, судебные речи Вышинского и пожелтевший том стенографических отчетов довоенных съездов и пленумов большевиков.

Ошибался прокурор. Совсем не нужно было, напрягая слух, пытаться поздними вечерами поймать «вражий голос» или иметь доступ к самиздату и тамиздату, чтобы по меньшей мере не убеждать себя и других с щенячьим восторгом, что именно здесь «так вольно дышит человек». Сама жизнь давала столько пищи для размышлений, что даже чтение доступных всем книг и журналов следовало бы запретить, дабы оградить юные умы от вредного идеологического влияния. Не пусти в себя пулю, Владимир Маяковский, объявленный лучшим поэтом советской эпохи, мог бы стать моим подельником как вдохновитель святотатственного преступления. Разве не он писал о юбиляре: «Если б был он царствен и божествен, я б себя от ярости не поберег, я бы стал бы в перекоре шествий, поклонениям и толпам поперек. Я б нашел слова проклятья громоустого, и пока растоптан я и выкрик мой, я бросал бы в небо богохульства, по Кремлю бы бомбами метал: долой!»

Мама, отвечая в суде на вопрос прокурора, сказала, что я попал под влияние дяди Симо, брата моего отца. Он пробыл двадцать лет в сибирской ссылке, поэтому был настроен против властей, что и сказалось на сыне. Мама боялась за папу, который совсем распустился и, забыв годы ссылок, чихвостил в свободное от работы время коммунистов. Дяде же больше ничто не угрожало: за полгода до случившегося он умер, не дожив до шестидесяти. Пытаясь разжалобить суд, мама напомнила о большой любви финнов к Ленину. В доказательство того, что и наша семья причастна к жизни Ильича, она привела факт, который несомненно, по ее мнению, должен был поразить суд.

4

То, что мой дед Юхана Хяннинен хоронил Марию Александровну Ульянову, я знал с детства. Точнее, готовили и отправляли мать Ленина в последнюю дорогу его родственники и товарищи по партии, а дед лишь отвез гроб с покойной на Волково кладбище, в связи с чем даже заночевал в Питере. Произошло это летом 1916 года, когда Мария Александровна снимала в деревне Юкки дачу рядом с домом деда. Он, будучи крепким хозяином, но в то же время человеком отзывчивым и добрым, не мог отказать в помощи попавшим в беду людям: в дачный сезон никто не хотел отрываться от своего основного занятия. В то время Юхана Хяннинен, конечно, ничего не слышал о Ленине. Мой добрый дед, потерявший после 17-го года все свои банковские сбережения и переживший безумство гражданской войны, услышав в морозном январе 24 года о смерти вождя, промолвил: «Слава Богу...» В 1931 году у него отобрали все имущество, а самого с семьей сослали на Кольский полуостров. Там он девять лет проработал бригадиром золотарей — чистил "нужники", потом их вывезли в Архангельскую область, где через три года дед и помер, возвращаясь с работы домой.

В конце восьмидесятых, после смерти моих родителей, мы с женой решили разыскать в Юкках дом, который подарил дед маме в день свадьбы. Родители прожили в нем недолго. Уже через два года, в 1931 году, дом отобрали, а их отправили в ссылку. Мама тогда работала учительницей в финской школе, а папа отбывал воинскую повинность. Его забрали два милиционера прямо из воинской части, маме тогда сказали, что она как представитель молодой советской интеллигенции может остаться, если разведется с папой.

После массовых ссылок и войны искать людей, знавших кулака Хяннинена, казалось делом обреченным, поэтому мы с женой решили представиться историками, разыскивающими дом, где скончалась Мария Александровна Ульянова. Большинство из тех, с кем мы разговаривали, слышали, что где-то в Юкках умерла мать Ленина, но места указать никто не мог. Прошло два часа, прежде чем подошли мы к дому старой женщины, которая, как нам сказали, жила здесь с 30-х годов. Я не стал лукавить и сразу объяснил в чем дело. Вскоре мы стояли у покосившегося родительского дома. Мы не вошли во двор и не стали тревожить хлопотавшего у поленицы дров мужчину. Возможно, где-то рядом сохранилось и строение бывшей дачи, откуда и отправилась в последний путь на повозке Юхана Хяннинена мать безвестного тогда эмигранта.

5

Университет, слава богу, отличался от армии, где стопроцентное членство в ВЛКСМ достигалось проверенным и надежным способом, типа команды: комсомольцы — на собрание, остальные — на разгрузку угля. В отличие от восточного, при поступлении на наш факультет не требовали рекомендации комсомола. Диплом юриста можно было получить и без красной книжицы, без терзаний на общественно-политическом поприще. Правда, отсутствие таковых сказывалось на карьере. Ко второму курсу я оставался, пожалуй, единственным на факультете не комсомольцем и не членом КПСС. Не заметил, что это очень уж тревожило наш партийно-комсомольский актив. На чисто формальные предложения оформить членство в ВЛКСМ я отвечал ни к чему не обязывающим: еще не созрел.

По сложившейся, видимо, традиции комсомольских секретарей юрфака после учебы брали на службу в КГБ. Бывшего вожака факультетской «комсы» я встретил в доме на Литейном в первую ночь после ареста. Молодому чекисту поручили сторожить меня в ожидании утреннего допроса. Сменивший его на секретарской должности Валентин Ц. также попал на работу в Комитет. Вполне возможно, что свою карьеру он сделал не без моего участия: вступи я при нем в комсомол, и кто знает, как это восприняли бы товарищи из Большого дома. Известный сегодня всем выпускник нашего юрфака в дни суда надо мной собирал, как и полагалось первокурснику, картофель на совхозном поле. Я мог бы столкнуться с Володей Путиным в коридорах факультета в 1973 году, когда, отсидев срок, получал в канцелярии свои документы. Не знаю, прошел ли и он школу комсомольских секретарей или проявил себя в чем-то ином...

6

Я был изгнан из университета согласно приказу № 1492 от 11 мая 1970 года, т.е. еще до того, как суд признал меня виновным в антисоветской агитации и умышленном уничтожении двух щитов фотовыставки «Торжество ленинских идей», установленной на Невском проспекте у Гостиного двора. В моей «Трудовой книжке» стоит запись «Отчислен за поведение, несовместимое со званием советского студента». С такой формулировкой могли бы выгнать и раньше. За полгода до случившегося проректор университета Б. гневно кричал мне в своем кабинете: «Гнать вас надо, гнать из университета, и я первый приложу к этому руку». Начало разговора с ним никоим образом не предвещало такого поворота. Вальяжно сидящий в кресле, он выглядел все понимающим либералом. Я обьяснил ему, что военная кафедра, отстраняя студентов от занятий из-за длины волос, незаконно распространяет действие устава воинской службы на гражданских лиц. Соглашаясь со мной в принципе, проректор стал убеждать, что не стоит связываться с этими дубоватыми военными: им все равно ничего не докажешь. Наткнувшись на непонимание, он спросил, несколько раздражаясь: «Вы что за свободу личности?»

— А разве у нас кто-то против? — понесло меня.

— Вы бывали на Западе?

Узнав, что западнее Калининграда моя нога не ступала, чиновник поинтересовался, в курсе ли я, кто такие педерасты. Услышав в ответ: догадываюсь, — он чуть ли не с восторгом заявил, что именно они-то и носят на Западе длинные волосы, им-то мы, длинноволосики, и подражаем.

—Так что, Маркс, Энгельс, Белинский, Чернышевский, Че Гевара — все они, по-вашему, педерасты? — невольно вырвалось у меня. После этих слов и взорвался проректор. Я же, покинув кабинет, направился в ближайшую парикмахерскую. Можно быть упрямым, как финн, но не настолько, чтоб из-за прически вылететь из университета.

7

Истинные идеологические диверсанты сидели не в зарубежных советологических центрах, а в отделах пропаганды и агитации КПСС. Сегодняшние демократы секретарского разлива вполне заслуженно могут претендовать на лавры борцов с тоталитаризмом. Кто еще смог бы так наглядно и так искусно под видом юбилейных ленинских торжеств показать дебильность происходящего и осмеять самого юбиляра?! Осенью 69 — весной 70-го анекдоты о Ленине, Надежде Константиновне и «железном Феликсе» не рассказывались разве что в компаниях глухонемых. В коридорах нашего факультета, не обремененного репутацией либерального, привычно было видеть, как кучкуются охочие до свежей юбилейной байки будущие юристы.

Герой самого, пожалуй, невинного анекдота из ленинианы — студент, который, как выяснилось на экзамене, не только не знал ни одной работы Ленина, но и ничего не слышал о вожде пролетариата. Профессор, изумленный этим, интересуется, откуда студент родом? Услышав: из деревни Быковка, — профессор шепчет ассистенту: «Запишите — летом отдыхать поедем».

Балагур и любитель приколов, мой сокурсник М. по-своему напоминал о приближающейся дате. В окружении однокурсников, в фойе, перед бюстом сурового Ильича, он время от времени очищал свой пиджак от перхоти, при этом торжественно декламируя: «Я себя под Лениным чищу...» Скоморошество не мешало ему занимать активную жизненную позицию, т.е. быть комсоргом группы. Говорят, после истории со мной хохмить и балагурить стали меньше. Видимо, сказалось современное прочтение классических строк: «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется...»

8

Было бы лукавством утверждать, что я отлынивал от всех юбилейных мероприятий. Осенью 69-го года факультет организовал автобусные экскурсии по Ленинграду. Насколько помню, их было три: по памятным местам Пушкина, Достоевского и, разумеется, Ленина. Практически все расходы брал на себя университет, студенты, записавшиеся на экскурсию, платили совсем незначительную, даже при скудной стипендии, сумму. Отказаться от такой возможности узнать лучше Питер было бы глупо. Как ни странно, но «глупых» оказалось много. Мероприятие являлось сугубо добровольным, поэтому безнадежные сачки и активисты не по зову сердца предпочли остаться дома.

Как и следовало ожидать, на третью экскурсию, по ленинским местам, народу собралось совсем мало. После приличного расслабона, устроенного по случаю моего дня рождения, я чувствовал себя отвратительно. Не помогла и бутылка пива, где-то раздобытая приятелем. Я не остался отлеживаться в общежитии лишь из-за нежелания огорчить своей необязательностью очень славную женщину — ответственного за мероприятие преподавателя. До сих пор с содроганием думаю, чем все это могло закончиться!

Дом по улице Сердобольской (Сердоболем до 18 года назывался финский город Сортавала) Ленин посетил в 1917 году — здесь и сделал первую остановку наш автобус. Порывы осеннего ветра освежили меня, и я со всей группой поднялся на какой-то этаж в многокомнатную квартиру-музей Ленина. Проследовав за экскурсоводом в глубь душного музейного помещения, я вдруг почувствовал, что мой желудок отторгает и недавно выпитое пиво, и вчерашний винегрет, купленный в кухмистерской, и мешанину не освоенных за ночь напитков. Смертельно бледный, стиснув зубы и охватив ладонями рот, я, устремившись к выходу, с ужасом обнаружил, что заблудился в лабиринте ленинских комнат. Когда уже казалось, что вот-вот из моего рта извергнется бурный фонтан, спасительная дверь была найдена. С трудом справившись с замком, я выскочил на лестничную площадку и, не в силах сдержаться, выплеснул рвущее из желудка содержимое в зияющую шахту лифта. Я был спасен, была спасена от поругания и память вождя.

9

В список свидетельств моего «антисоветизма» следователь включил и сон о Владимире Ильиче, рассказанный однокурсникам. Приснился он мне после праздника Дружбы народов, устроителем которого был наш факультет. Тогда собралось много иностранцев — студентов питерских вузов, неизвестно как на вечер проникли стильные мальчики и девочки с Невского, в буфете торговали пивом и более крепкими напитками, в туалетах ширялись юные наркоманы — словом, праздник удался на славу. Среди приглашенных музыкальных групп выделялся своей экзотичностью коллектив африканцев. Руководитель его, маленький и пухленький, то и дело выбегал на край сцены и, размахивая руками, начинал, как-то странно улыбаясь, вскрикивать: «Ленин — жил, Ленин — жив, Ленин — будет жить». При этом он очень хотел, чтобы и весь зал, проникшись его чувствами, повторял за ним священные заклинания.

Не знаю, что повлияло на меня: принятая ли на грудь вечером доза, страстный ли африканец, не понятый публикой, или излишне серьезное восприятие надвигающихся торжеств, а может, гремучая смесь всего этого, — но ночью я увидел Ленина. Мне приснилось, что ведущий праздника объявил собравшимся сенсационную новость: советским ученым удалось на время юбилея оживить Владимира Ильича, и он в эти дни выступает на заводах и в учреждениях с докладами о текущем моменте. «Сегодня, — произнес торжественно ведущий, — Владимир Ильич Ленин — наш гость. Поприветствуем его, товарищи». Музыка смолкла. Совсем не запомнилось, что именно говорил Ильич. Он не был похож на свои памятники, внешность его отличалась и от хрестоматийных фотографий. В сереньком джемпере, с чуть пробивающейся щетиной на подбородке и еле заметными усами, он, на какое-то время привлекший было внимание зала, вскоре стал ему неинтересен. Чуть слышно зазвучала музыка, потом все громче, громче... Публика начала танцевать. Ильича совсем не стало слышно в шуме праздника. Жалость охватила меня. Было стыдно за всех нас: человека оживили всего на несколько дней, а мы не хотим его послушать и пяти минут.

10

На Литейном, в здании бывшей предвариловки, меня поместили в камеру № 195. Рядом — через одну — находилась камера-музей № 193, где когда-то коротал время за чтением книг Владимир Ульянов. Обвиненный в создании антиправительственной организации, он был отправлен на три года в ссылку в Шушенское Енисейской губернии. Возможно, приговор по тем временам был и суров. Правда, мой сосед по общаге, без пяти минут прокурор, как-то в лихорадке юбилейных буден составил забавы ради обвинительное заключение по делу Владимира Ильича. Так вот, если бы вождя всемирного пролетариата судили тогда по УК РСФСР, то в лучшем случае сидеть бы ему лет 1015, в худшем —  светила вышка.

Не зря говорят, неисповедимы пути Господни. Второй брат отца, дядя Пааво, провел шесть лет в ссылке именно в селе Шушенском. Судьбе было угодно, чтоб стал он живым примером неразрывной связи Ильича с нами, финнами. Арестовали дядю в 1929 году за то, что поинтересовался в финском консульстве, как можно восстановить утраченное после 17-го года гражданство. В ожидании судебного решения и этапа сидел он в знакомом Владимиру Ильичу, а потом и мне, сером корпусе Большого дома — как раз в камере № 195.

11

Приговором — три года — я не мог не быть доволен. Главное, по делу прошел один, не прихватив вольно или невольно никого из возможных подельников. Следователь при всем старании так и не смог обнаружить следов какой-либо организации. По правде сказать, таковой и не было. Были однокурсники Гена Поливода, Володя Партолин, Сергей Е. со своими друзьями. Два-три раза собирались на Пороховых, где мы с Геной одно время снимали комнату, встречались как-то в квартире на Гражданском проспекте. Обсуждали планы по улучшению, изменению или свержению (разброс мнений был широкий) существующей системы, но конкретно ничего не сделали. Единственная листовка, составленная к столетию Ленина, так и осталась неразмноженной. Компаний, подобных нашей, было тогда немало. Большинство из них благополучно распадалось, участников некоторых сажали. Уже в лагере я понял: узнай органы о тех встречах — и черновика листовки, и нашей трепотни за глаза хватило бы для групповой экскурсии в Мордовию.

Мой отец, будучи уже в преклонном возрасте, рассуждал иногда примиренчески. Может, и хорошо, говорил он, что нас сослали в тридцатые годы, так как, останься мы в родных местах, оказались бы в зоне блокадного Ленинграда. Что это значило, известно было не из книжек: у родственников, избежавших ссылки, обезумевшие от голода соседи съели в блокаду сына.

Что нет худа без добра, мне стало понятно задолго до седых волос. Еще покойный дядя Симо, видя мой юношеский задор и не вполне «нашенский» настрой, пророчил, что Сибири мне не миновать. Мое будущее, скорей всего, было предопределено — не случись этой истории с юбилеем, сел бы за что-нибудь иное, возможно, более серьезное. Правда, и предъявленное первоначально обвинение — срок от 8 до 15 или расстрел — слабо не звучало.

В этом году мы с Владимиром Ильичом юбиляры. Ему, вечно живому, 130 стукнет — я, смертный, отмечу тридцатилетие со дня ареста. Эту дату, 22 апреля, праздную и как день своего освобождения — в прямом и переносном смысле. В Мордовии, несмотря на колючую проволоку, дышалось свободней. Как смерть освобождает от забот о хлебе насущном, так и зона — от пут повседневности и нередко от страха перед властями. Судьбы Гены Поливоды и Володи Партолина — трагический пример того, что тюрьма не всегда худшая альтернатива. Оба они молодыми ушли из жизни: Гена повесился вскоре после окончания университета, Володя — выйдя из психушки, куда попал за то, что прошелся по улице с портретом Брежнева и надписью: «Я ему не верю. А вы?»

* * *

Надо найти время и посетить музей Ильича в Тампере — все-таки юбилейная дата, да и пути наши снова как бы пересеклись. Ему уютней, по всему видать, не в постсоветской России, а здесь, в Финляндии. И мне — как ни странно...


«Русская мысль» (Париж),
№ 4314, 20 апреля 2000 г.
№ 4315, 27 апреля 2000 г.
Альманах «Иные берега» (Хельсинки), 4, 2006 г.

Электронная библиотека Александра Белоусенко: http://www.belousenko.com/arhiv_08_12_31.htm


Главная страница

Содержание