Финская тема в семейной хронике архитектора И.Н.Кудрявцева

 

 

Natalia Baschmakoff об авторе воспоминаний:

«И.Н. Кудрявцев интересен не только как выдающаяся творческая личность, как пример стойкости русской культуры в изгнании, но и как представитель потомственной интеллигенции петербургских мастеров-строителей. Человек знающий, волевой и строгий, но чрезвычайно добрый и отзывчивый, Николай Иванович стал в 1940–90-ые годы чем-то вроде «старосты» для всей русской диаспоры в Финляндии. Он бесконечно заботился об общем благе, не покладая рук и безвозмездно трудился на пользу Русского Благотворительного Общества в Финляндии, а также в Финской православной церкви.

 

В своей «Семейной хронике» он описывает историю рода Кудрявцевых со второй половины XVIII столетия до наших дней, показывает трудовую жизнь послереволюционных лет, лишения и невзгоды интеллигенции в 1920–30-ые годы, репрессии, затем высылку из Советского Союза в Финляндию в 1938 году; обрисовывает нелегкое существование русской интеллигентской семьи в чужой среде».


«Проживая в Санкт-Петербурге, Галактион Андреевич Кудрявцев (дед автора воспоминаний. – Э.Х.) принимал заказы как от частных лиц, так и от казенных ведомств, в том числе и от ведомств в Великом Княжестве Финляндском. Достоверно не известно по каким причинам, но, вероятно, из соображений экономического порядка, Галактион Андреевич приписался в граждане города Вильманстранда (шведское название города Лаппеенранта. – Э.Х.) в т.н. Старой Финляндии как «первостатейный купец». Возможно, это давало право получать кредит под проводимые им строительные подряды у «Меновой, заемной и депозитной конторы Великого Княжества Финляндского», основанной в 1811-ом году.*

<…>

В семье сохранились некоторые старые документы, характеризующие условия жизни финских граждан, постоянно проживающих в России. Сохранилось, например, свидетельство Магистрата от 9-ого февраля 1839 г., где сообщается, что Магистрат не возражает против намерения Галактиона Андреевича Кудрявцева с женой Феодосией и сыном Сергеем ехать в Санкт-Петербург. Значительно позднее, 22-го июля 1876 г., Магистрат отмечает, что не видит препятствий для поступления младшего сына – Николая Галактионовича Кудрявцева в русскую службу архитектором.

<…>

Все члены нашей семьи имели «вид на жительство иностранца» со сроком до следующей отметки. Исключением был лишь старший брат Михаил, который еще в конце 20-ых годов женился и имел трое детей. По советским законам дети иностранцев, родившихся в СССР от советских матерей, являются советскими подданными. Иными словами, в случае вынужденного отъезда отца, семья оказалась бы разбитой. Поэтому брат счел разумным отказаться от финского гражданства. К тому же служебные обстоятельства помогли ему принять решение. Вскоре после окончания Гражданского Института, по рекомендации профессора Передерия, ему было поручено руководить постройкой моста через Волхов в Новгороде. Втянувшись в эту интереснейшую работу, он получил приглашение явиться в ГПУ, где ему сообщили, что такое ответственное место не может быть занято иностранцем. Поэтому ему следует немедленно принять советское подданство или же – отказаться от работы. Брат согласился и подал прошение о перемене паспорта.

 

Когда же в конце 30-ых годов мы, как иностранцы, были вынуждены выехать из СССР, Миша с семьей был выслан в Омск, где получил кафедру в Политехническом Институте и, с детьми допризывного возраста, во время войны оказался далеко от фронта. Все остальные члены семьи продолжали жить по-прежнему, получая отметки в свой паспорт, обычно на один год. Иногда отметки меняли, таким образом, у каждого из нас срок пребывания в СССР отмечался разной датой. И когда в 1937-ом Андрюше объявили, что отсрочки уже не будет и что ему придется в течение десяти дней покинуть страну, мы уже поняли, что подобная участь ждет каждого из нас.

 

Через неделю, разумеется, ночью, к нам нагрянули люди из ГПУ, сделали обыск и предъявили ордер на мой арест. Впоследствии выяснилось, что в ту ночь было арестовано около семидесяти служащих, главным образом инженеров, нашего «Наркомпочтеля». Но у меня нашли паспорт иностранца, что для пришедших было неожиданностью. Обыск продолжался, но кто-то из сыщиков ушел за дополнительными инструкциями. Наконец, по истечении 14-ти часов, явился новый гепеушник и, представившись, объявил, что «и в нашем, мол, учреждении ошибаются». Ордер на арест был отменен.

 

Тут мне стало ясно, что срок важности моего паспорта отметит и срок моего пребывания в СССР, и его крайняя дата будет датой моего отъезда. Папины нервы не выдержали, и он самостоятельно, за очень короткий срок, выхлопотал себе и матери документы на выезд, уехав в «в неизвестное».

 

Через несколько дней после посещения сыщиков ГПУ, мне на работе сообщили, что «сокращают из-за невозможности использовать». Но как ни странно, увольнение касалось только моей основной работы в проектном бюро. Занятий же в научном кабинете Академии Художеств это не коснулось (или там сделали вид, что моя участь им неизвестна). разумеется, дело шло не о долгих сроках, всего лишь о полугоде. От Академии я был даже командирован в Москву, что доставило немало беспокойства заведующему общежитем Академии Художеств, который не мог мне отказать в приеме на ночлег, но и не имел права отметить прибытие иностранца.

 

Учитывая описанные выше события, времени для подготовки к отъезду у меня оказалось достаточно. Оставалось время и для последнего визита к друзьям, что в конце 1930-ых годов было делом отнюдь не простым. Люди побаивались встреч на частных квартирах, от посещений знакомых обычно воздерживались. Однако в последние дни моей ленинградской жизни посетителей у меня по вечерам крутилось немало. Перед отъездом у меня было такое ощущение, что я и в самом деле повидался со всеми, в том числе с бывшими студентами техникума.

 

В день отъезда на вокзал меня пошли провожать только сестра и жена брата. Пройдя все контрольные пункты, попрощавшись со своими, я направился, пригорюнившись, к платформе, куда посторонним уже не было доступу. Но только я ступил на платформу, как вдруг из-за угла выскочила кучка молодежи, человек пять, обступив меня с огромным букетом роз, и почти так же внезапно исчезла. Это были выпускники, окончившие техникум три года назад. Для того времени это был подвиг: попрощаться публично с «врагом народа», да еще на запретной зоне! Как они решились на такой отважный поступок, одному Господу Богу известно. Но это было трогательно.

<…>

Еще в консульстве меня предупредили, что в Териоках придется сойти и остаться на какое-то время для оформления въездных документов. На платформе меня встретил человек с макинтошем горохового цвета на руке. Учтиво улыбаясь, он спросил меня, не я ли Кудрявцев, и предложил сдать чемодан тут же на хранение. Розы же я захватил с собой. «Вам придется здесь переночевать. Инспектор звонил сегодня и сообщил, что ему сегодня приехать не удастся». Я это оповещение истолковал так: ну, повели меня опять в «кутузку». Что же, где наш брат не побывал…

 

Скоро мы остановились перед деревянным домиком, утопающим в цветущих кустарниках. В доме нас встретила пожилая женщина и молодой парень в светлой рубахе. На столе стояли чашки. Пахло свежим кофе. Нас пригласили к столу. Настроение улучшилось: не того-то я ожидал. Молодой парень принес какой-то горшок и поставил в него мои цветы.

 

После кофе встретивший меня господин и пожилая женщина удалились и мы с парнем остались вдвоем. Я понял, что он мой стражник. Но какой же это был стражник! Широкая, дружелюбная, улыбающаяся физиономия, желание помочь и понять… Подбирая с трудом русские слова, он и искренней любознательностью старался выяснить, кто я, откуда, чем занимаюсь и куда, не зная местных языков, думаю направиться. Поначалу нам было очень трудно понять друг друга, но вопросы парня были такие простые и естественные, что вскоре мы нашли общий язык и смогли объясниться. Через некоторое время парень заявил, что пора обедать и пошел готовить.

 

Я стал осматриваться. В комнате было уютно и чисто. На полу лежали разостланные половики-дорожки, на открытых окнах развевались легкие светлые занавески, а за ними виднелись кусты персидской сирени и благоухающего белого шиповника в полном цвету. Откуда-то доносились тихие звуки классической музыки по радио, прямо в окно открывался вид на роскошную белую церковь. Это был терийокский православный храм.

 

Моя «кутузка» оказалась более похожей на хороший пансионат, чем на предварительное заключение. К тому же с кухни доносился вкусный запах жареного мяса... Я почувствовал острый голод и вспомнил, что со вчерашнего дня ничего обстоятельного не ел. Стражник еще и редкое блюда. Тут дело не до диетики!

 

После пережитых волнений я, наконец, расслабился. Сытный обед клонил ко сну. Парень это заметил и вежливо предложил мне отдохнуть. Я кивнул головой и в знак согласия и протянулся. Сквозь слипающиеся веки я видел словно сон непривычную обстановку и слышал удаляющие шаги стражника.

<…>

На следующий день явился ожидаемый инспектор, прекрасно говоривший по-русски. Поздоровавшись, он извинился, что был причиной задержки моего пути, после чего заполнил акт о моем прибытии и еще какую-то анкету. Теперь я , в сущности, был свободен и мог бы ехать дальше, но в тот день не было прямого сообщения поездом до Гельсингфорса, и инспектор посоветовал мне переждать еще одни сутки, отдохнуть и погулять по местечку. Я охотно принял его совет и остался на попечении парня стражника, который просто изощрялся в кулинарном искусстве, подавая к кофе свежеиспеченную коврижку.

 

Я изумительно выспался при открытых окнах и хорошо погулял. Это был день моего Ангела. невольно я сравнил его с предыдущими именинами, проведенным на Шпалерной… На следующее утро явился первый встретивший меня господин и проводил до станции, где мне выдали чемодан, Я распрощался с милым стражником, отблагодарив его как умел и оставив в знак признательности ему свои розы. Путь мой продолжался.

 

Еще выезжая из Ленинграда, мы знали, что в Гельсингфорсе у нас есть кое-какая пристань, так как там обосновалась мамина дальняя родственница. Надеясь « отсидеться», она с супругом сразу после революции уехала из голодного Петрограда в центральную Сибирь, где у мужа были торговые связи. Но очутились они в самой гуще революционных событий и были вовлечены в поток беженцев. затем очутились в Китае и добрались до Мукдена. Оттуда, совершив чуть ни кругосветное путешествие, родственники доплыли до Гельсингфорса, где и остановились. Затем муж скончался, вдова сняла комнату у своей знакомой, которая тоже знала маму еще по школе. Вот к этим-то бедным женщинам нагрянули как снег на голову сначала Андрюша, затем мама с папой. Их приняли крайне радушно. Хозяйка отвела приехавшим свою комнату, а сама перебралась в большую двухоконную кухню.

 

Жизнь в подобном «колхозе» была, несомненно, испытанием и для хозяев и для жильцов. Андрюша жил свои ритмом. Он получил место чернорабочего на корабельной верфи, вставал рано, приходил домой продрогший, усталый. Вскоре он захворал и семье пришлось обратиться за коммунальной помощью. Затем Андрея приняли на Кабельный завод, где работало немало русских беженцев. Там условия труда были иные, но тоже нелегкие. в отделении просмолки изоляционных материалов было жарко, душно и грязно.

 

Семья знала о моем и Володином предстоящем приезде. Однако, за неимением средств, решить квартирную проблему не могла. Я появился на пороге с одним чемоданчиком в руках, но за мной малой скоростью шли ящики с книгами и прочими вещами. Предстояло решать вопрос, куда и как девать все барахло. Вещи нам помог доставить на дом знакомый хозяйки, милый Коля Дернятин. Он взял у меня квитанции, и на следующий же день мои ящики были доставлены на квартиру. Быстро поняв ситуацию, он спросил меня, не нужна ли мне работа. Я ответил утвердительно. «А не хотите ли стать маляром?» – продолжил Коля.  «Здесь есть подрядчик, у которого все рабочие русские. Я поговорю с ним и вам сообщу».

 

Вечером Коля позвонил и велел явиться в понедельник к семи утра к жилому дому около лютеранской кирки Св. Иоанна. Так неожиданно просто для меня решился вопрос с работой. В назначенное время я явился на работу в новенькой белой прозодежде. Меня встретил говорящий по-русски мастер, который тут же поручил скоблить и красить смоляным лаком пожарные лестницы шестиэтажного дома. К вечеру моя белая прозодежда стала пегой.

<…>

Вряд ли есть смысл описывать мои первые впечатления по прибытии в Гельсингфорс. Все слишком резко отличалось от привычной обстановки в нашем бедном, но великом и богатом своими архитектурными ансамблями и своей культурной жизнью Петербурге. Старая часть города была по характеру сродни Петербургу; она вызвала у меня наибольший интерес и показалась родной и близкой. Восхищение вызывала приморская красота города-гавани. Но наибольшее впечатление на меня произвела чистота улиц и скверов, в парках обилие кустарников и цветов, которые никто не срывал и не топтал. Люди были повсюду чисто и опрятно одеты. В те годы все женщины, даже летом, носили легкие и черные пальто и какие-то шляпки, словно форму, благодаря чему социальное различие не бросалось в глаза. Маленькие дети были похожи на разодетые веселые куколки, а мальчишки лет 8–12-ти, несмотря на летнее время, были также опрятно одеты и носились на своих велосипедах, поражая ловкостью и беспечностью и спускаясь на них даже по лестницам! Поразило меня в городе поначалу также множество собак всевозможных пород.

 

Но не до внешнего облика новой родины тогда было только что приехавшему человеку. Мысли невольно обращались к житейским вопросам, в том числе к сравнению стоимости услуг и товаров, с учетом, разумеется, реального заработка в обеих странах. Я сравнил стоимости здесь и там…

 

Как специалисту-профессионалу с высшим образованием, работавшему на трех службах одновременно, там, «у нас», мне надо было трудиться более трех месяцев, чтобы приобрести, например, костюм, рубашку и обувь. Здесь же, работая как подмастерье маляра и получая всего лишь 5 марок 50 пенни в час, – когда мой мастер зарабатывал 12 марок в час – я мог купить себе то же самое за зарплату одного месяца. Я это понимал с трудом и с трудом верил окружающему себя непривычному быту.

 

Но дело было не до нарядов. После моего приезда нас в наемной комнате у знакомой ютилось уже четверо. Семья стала ожидать Володю. О судьбе сестры мы ничего не знали. Несмотря на это, с квартирой следовало неотложно что-то предпринимать. В городе был жилищный кризис и получить квартиру было чрезвычайно трудно.

 

С отъездом из СССР сестры Жени дело складывалось весьма сложно. Еще года за два до нашего отъезда, она была уволена из архитектурного бюро профессора Л.В.Руднева. Несмотря на то, что работала она там давно и занимала известное положение, когда до ГПУ неожиданно дошло, что в бюро работает иностранная подданная, профессора вызвали в Москву, обвинили в отсутствии политической бдительности и – уволили «иностранку». Чтобы смягчить обвинения ни в чем не повинного профессора, сестра заявила о своем желании принять советское подданство, продолжая тем временем жить по временному свидетельству. Однако ответа на свое заявление она никакого не получила, ни в ту, ни в другую сторону. Мы же вообще ничего о ее судьбе не знали.

 

Тем временем, в ожидаемый срок, недели через четыре после моего приезда, к семье присоединился Володя. А еще через пару недель, совершенно неожиданно, ко всеобщей радости и облегчению, на пороге с чемоданчиком появилась Женя. Тут, волей-неволей, нам пришлось выселяться. К счастью, через знакомства, в хорошем районе Тэлэ удалось раздобыть маленькую двухкомнатную квартиру в 40 кв. м. на шесть человек.

 

Хотя помещение и освобождалось только к осени, все же главная бытовая проблема была решена. Оставалось лишь обзавестись кое-какой мебелью. В рабочем квартале Сэрнэс нашелся комиссионный магазин и мы купили типичные для того времени финские патентованные железные кровати «хетека», опускавшиеся и подкатывающиеся одна под другую, так что у женщин в комнате ночью, при раздвинутых кроватях проходу оставалось всего 30 сантиметров. Папу разместили в алькове, а кровати братьев поставили в главной комнате вдоль стен, оставив посередине место для раздвижного овального стола с шестью легкими скрипучими стульями. Под окном соорудили письменный стол из книжных ящиков. В сущности, обстановка была такая, в какой жили в то время не только русские беженцы, но и финны-переселенцы, и, кроме изобилия книг, ничего, пожалуй, чрезвычайного в ней не было.

 

При выезде из Советского Союза право на вывоз, пусть даже собственных, вещей был строго регламентирован. Разрешалось, например, взять одно зимнее и одно демисезонное пальто, два костюма, часы – серебряные или золотые, 400 грамм серебра (= 6 столовых ложек), небольшое количество рубашек, обуви, белья и прочей мелочи. Всего навсего у каждого из нас при прибытии вещей было с маленький чемоданчик. Мне же удалось вывести еще основное мое достояние – профессиональную литературу. Мы имели также право обменять какую-то сумму рублей на финские марки. Эти деньги и ушли на скромное оборудование нашей квартиры.

 

Наше новое пристанище радовало и утешало. Постепенно мы теряли страх непредвиденных вторжений властей в семейную жизнь: ночных обысков, допросов, запретов и т.п. Самым замечательным, однако, было чувство собственного уголка. Можно было, по приходу с физической работы, избавиться от грязной прозодежды, принять горячий душ и почувствовать себя человеком.

<…>

Между тем, первое мое финское лето сменилось осенью и внешние работы по краске домов заменились внутренними. Однако еще в октябре месяце нам приходилось красить наружные фабричные стены. Это делалось по методу набрызга: огромная кисть обмакивалась в густую известковую смесь и краска летела одним махом на стену. Работать надо было быстро, и брызги летели повсюду, в том числе на физиономию еще не вполне опытного маляра. Несмотря на смазывание лица вазелином, холод и ветер помогали извести проедать защиту, и на коже образовались мелкие язвочки. Увидев меня с воспаленным лицом, знакомый мне архитектор Леонид Евлампович Курпатов решил любезно походатайствовать в мою пользу и заинтересовать своего директора Пауля Бумана и его русскую жену-художницу судьбой нашей семьи.

 

Посетив нас и увидев мои работы и книги, директор Буман пригласил меня на переговоры, ссылаясь на плохие времена, он не обещал мне большого оклада. Чего более, как проектировщик я поначалу зарабатывал бы меньше чем маляр. Однако условия работы были куда интереснее. Я попал под руководство широко образованного Курпатова, и наше с ним знакомство перешло в крепкую дружбу всей семьи. Дружба эта крепла и продолжалась до самой кончины Леонида Евламповича. Общие художественные интересы свели нас еще и с другими людьми, ставшими впоследствии близкими друзьями. В их числе были художник-скульптор Михаил Николаевич Шилкин с женой и семья Губерцетелей, с которыми мы оказались в родстве.

 

Что же касается языка общения, то, сразу же по приезде в Финляндию, мы с большим прилежанием взялись за изучение финского языка. Однако, поступление на работу в фирму Буман дало моим занятиям другое направление: мой работодатель оказался финским шведом. Следовательно, в конторе языком общения был исключительно шведский, который мне, как человеку, знающему немецкий, было несравненно легче усвоить. Так случайно определился мой «выбор» местного языка.

 

Наш приезд в Финляндию совпал с нарастанием тревожной политической обстановки в Европе вообще, в лимитрофных странах – Польше, Прибалтике и Финляндии в особенности. Прошло лишь немного более года с того как мы приехали и кое-как устроились, как уже грянул гром: СССР напал на Финляндию. Воздушный налет на Гельсингфорс 30-го ноября 1939-го года в одно мгновение перевернули все, что нам казалось началом новой жизни. Работа в фирме Буман прекратилась. Благодаря хлопотам М.Н.Шилкина, мне удалось устроиться на фарфоровую фабрику «Арабиа», в отделение, изготовляющее унитазы на экспорт в Швецию.

 

Месяца через полтора, нас с Андрюшей призвали в финскую армию как ополченцев. Записавшись в щведскоязычные части, мы отправились на обучение в Остроботнию под город Ваасу. Затем, в составе отряда саперов, были посланы на строительство фронтовых укреплений. Во время мирных переговоров нас отправили в спешном порядке прорубать просеку, прокладываемую по линии новой восточной границы. Но перемирие оказалось кратковременным, и летом 1941-го года вспыхнула новая война. Нас призвали вторично. 19-го июля 1941-го года скончался папа, и мы с Андрюшей получили отпуск на похороны. Погребение состоялось в самой неблагополучной обстановке во время воздушной тревоги.

 

Война затягивалась. Был даже период, когда старшие возрастные группы распускались, затем вновь призывались. Я попал опять в состав саперов. На этот раз раз отправили в Лапландию. Там, над незамерзающими реками, строились временные мосты взамен разбомбленным. Работа проходила в труднейших условиях. Мороз, ветер, круглосуточная темнота, воздушные налеты, теперь уже со стороны отступающих на север немцев… Но с заключением мира бедствиям настал конец, и, под надзором Контрольной Комиссии победителя, начался далеко нелегкий период восстановления разрушенного войной Финского народного хозяйства.

 

Надзор Комиссии особенно тяжело сказался на жизни русской диаспоры. Работа русских общественных организаций – за исключением благотворительных – была прекращена. Их главные деятели, среди которых большинство финских граждан, были вытребованы Комиссией у финнов и выданы советским властям. Те же, немедля, переправили арестованных в СССР, где их поcтигла прискорбная участь зэков. Финская пресса о случившемся молчала. Лишь года два спустя, дело было оглаcовано стокгольмской прессой.

 

Среди русских стали ходить тревожные слухи о том, что готовится список об аресте второй «партии». Особенно удручающими были вести о том, что некоторые семьи русских посещаются советскими агентами, которые проводят допросы и требуют письменных характеристик поведения и деятельности определенных лиц за последние годы. Это привело к тому, что многие русские, из осторожности, срочно перебрались в Швецию. Среди них был и архитектор Л.Е.Курпатов. Официально он получил с работы отпуск, и вместе с 16-летней дочерью уехал отдыхать с Остроботнию, откуда и переправился через залив в более беспечные края. Наша же семья не привлекла к себе внимания. К тому же, о нас у «них» давно имелись все сведения».

 

Источник: Из наследия русских в Финляндии: Воспоминания И. Н. Кудрявцева. «Листки из семейной хроники Кудрявцевых». Редактор публикации Natalia Baschmakoff // Studia Slavica Finlandensia, Tomus XIII. Helsinki, 1996. C. 184–235.

 

* Орфография и пунктуация публикации сохранены.

 

28.6.2013


Доп. от 16.10.2013:

Архитектор Н.Г.Кудрявцев. Свято-Троицкая церковь и санаторий «Жемчужина»:

http://v-murza.livejournal.com/116663.html

И.Н. Кудрявцев. ХРАМ СВ. ТРОИЦЫ В ИМЕНИИ КУДРЯВЦЕВО БЛИЗ ЛУГИ

(из воспоминаний): http://sirrg.narod.ru/xram_sv.troici.html

 


Содержание