Об оккупации советской Карелии* в финской и российской печати

 

В этом году исполнится десять лет со дня выхода в свет книги журналистки Элины Сана «Luovutetut. Suomen ihmisluovutukset Gestapolle» (Выданные. Выдача людей гестапо в Финляндии), в которой говорится, что в годы Второй мировой войны финны передали Германии примерно 2800 советских военнопленных. Книга вызвала большое число откликов разного толка. Одни читатели приняли ее на ура и хвалили автора за честность, за то, что вынесла на общее обсуждение не красящие финнов события времен войны. Другие – проявили сдержанность в оценках, указывали на то, что представленные в книге события освещались ранее в статьях историков. Высказывались также претензии в связи с обличительным пафосом автора и по поводу названия книги, не вполне соответствующего представленным в ней событиям.

 

Раздавались обвинения и в ангажированности, некоторые даже вспомнили, что в 1960–70-е годы Элина Сана была членом КПФ, входила в группу «тайстолайсет» – промосковскую фракцию коммунистов, лидером которой был Тайсто Синисало. Среди тогдашних поклонников советского социализма и его страстных защитников было немало студентов и молодых деятелей культуры, выходивших на демонстрации с такого рода плакатами: «Вперед по пути, указанному О.В.Куусиненом!». Писатель Пентти Саарикоски (1937–1983) – знаковая фигура в финской культуре – высказывал тогда надежду, что к 1980 году Финляндия войдет в состав СССР.

 

Какие бы критические мнения ни высказывались о книге Элины Сана, нельзя не признать, что она пробудила в финском обществе широкий интерес к истории, к событиям Второй мировой войны. Удостоенная самой престижной в стране литературной премии, книга способствовала началу осуществления серьезного исследовательского проекта, и уже в 2005 году поднятые в ней вопросы обсуждались в Хельсинки на международном семинаре историков.

 

Еще недавно в статьях российских публицистов можно было встретить утверждения, что в Финляндии якобы замалчивается тема лагерей для гражданского населения, созданных финскими властями  в годы войны на оккупированной территории, и поэтому современное поколение финнов мало что о них не знает. Так вот, в числе участников упомянутого выше семинара был финский историк Антти Лайне, автор исследования об оккупационной политике Финляндии в 1941–1944 гг., опубликованного более тридцати лет назад. Какой отклик получила тогда его книга в финских СМИ, сказать не могу. Но знаю, что на нее активно ссылались в середине 1990-х, когда тема финских лагерей для гражданского населения неоднократно обсуждалась, например, на страницах «Helsingin Sanomat»,[1] самой влиятельной газеты Финляндии. О том, что эта тема «раз в 5-7 лет поднимается и в газетах, и на телевидении»[2], отметил в 2008 году в своем интервью[3] Антти Лайне. Что касается школ, в которых, по его утверждению, ее «попросту не затрагивают», то историк, по всей видимости, давно не заглядывал в школьный учебник. В том, по которому в 1990-е годы учились мои дети, рассказывается о финских лагерях времен войны.[4]

 

Вряд ли кто из петрозаводчан моего и более старшего поколения не знал, что в оккупированном финнами городе было несколько лагерей для гражданского населения. Другое дело, что до перестроечных времен эта тема не рассматривалась ни на страницах периодических изданий, ни в статьях историков. А если кого она интересовала, то единственным источником информации могли быть рассказы тех, кто провел годы войны в Петрозаводске. Например, в конце 1970-х годов моей соседкой была пожилая женщина, которая, пытаясь в 1941 году эвакуироваться, оказалась с детьми в Заонежье на территории, захваченной финнами. Финны их вернули в Петрозаводск, однако ее частный дом, стоявший на берегу Онежского озера, был, как и прочие соседние дома, сожжен бойцами Красной армии, покидавшими город. И эта женщина оказалась в лагере для гражданских лиц, где и находилась с детьми до окончания финской оккупации. Она рассказывала, что было там нелегко, но жили они в отдельной комнате, и никого из двоих детей она не потеряла.

 

Был я знаком и с другой русской женщиной, тоже коренной петрозаводчанкой. Ее семья не была помещена финнами в лагерь, продолжала жить в своем доме. Эта молодая тогда женщина работала в какой-то финской канцелярии, так как со школьных лет знала финский язык. В 1947 году ее обвинили в коллаборационизме и посадили на десять лет, реабилитировали в начале 1990-х.

 

То, что тема финской оккупации не рассматривалась в СССР ни историками, ни публицистами, обычно объясняют негласным запретом, вызванным нежеланием омрачать «добрососедские советско-финляндские отношения». Объяснение вроде бы убедительное, но, мне кажется, неполное, были и другие причины, побуждавшие советских руководителей не акцентировать внимание народа на трагических событиях военных лет. Ведь людям свойственно все сравнивать. В Карелию приехало после войны много разного люда, испытавшего невзгоды как военных, так предвоенных лет. Одни вернулись из эвакуации, другие прибыли из сибирских и прочих мест ссылок.

 

О чем могли заговорить эти люди? Хотя бы о том, что они испытали в Пудожском районе в 1942 году. 

Из докладной записки НКВД КФССР:

<…>

«В результате тяжелого положения в районе с хлебом и продуктами питания среди части населения, и особенно эвакуированных, проявляются нездоровые настроения. Приводим часть выявленных фактов упадочных и нездоровых настроений:

«Мы валимся с ног. Скоро все умрем в Пудоже голодной смертью, получая через день 200 г хлеба и все. Жаль маму, которая лежит четвертый месяц и ждет своей смерти. Люди умирают от голода на дорогах» (Карпова, жена красноармейца, эвакуированная в Пудож).

«Отец весь опух от голода. Дети лежат больные. Сама не могу ходить. Скоро наступит смерть. Нас сюда привезли заморить голодом, а не спасти от немцев» (Гаврилова, жена красноармейца, проживающая в Пудоже).

«Воскреснуть из мертвых нельзя, а мы уже на краю гибели – живые трупы. Норма 200 г. хлеба через 3-4 дня. Дети не встают и пухнут от голода. Будь прокляты жизнь и все пудожское правительство, которое о нас не заботится, а кушает в три горла. Папа умер от голода» (Архипов, Пудож).

«Переживаем жуткий голод. Больше не носят ноги. Народ падает на улицах и в очередях из-за головотяпства районных руководителей,  которые не могли завезти хлеб. На нас жутко смотреть» (служащий аптеки, Пудож).

<…>».[5]

Или могли вспомнить, например, гибель детей в мирном 1931 году:

«<…>

Обычно поезд в дневное время стоял на путях подальше от станции, а ночью нас везли неизвестно куда. После 6-дневного пути мы прибыли в Хибиногорск. Все должны были пройти санобработку в бане, после чего стали распределять по палаткам. В палатках на 21-м километре уже жили переселенцы из различных мест страны: русские, татары, украинцы, немцы и другие. На одного человека полагалось место шириной 70–80 см, каждая семья разделялась друг от друга доской шириной 20–30 см, в палатке были установлены две печки, которые топились круглые сутки. В одной палатке проживало 50–60 человек. Морозы и ветры в ту зиму были очень большие. Питьевую воду привозили к палаткам на лошади, в одной из палаток была печь, где кипятили воду, а потом по очереди давали жителям.

Вспоминает Нирконен Анна из деревни Лупполово. Она жила в палатке № 3 на 21-м километре, в ту зиму свирепствовала корь, и дети, безусловно, пережить холодную зиму в палатках не могли – никакие старания матерей не смогли уберечь детей от смерти, в живых остались единицы».

<…>».[6]

Понятно, что властям ни к чему были нежелательные ассоциации и сравнения. Может, это и явилось одной из причин того, что советские историки не занимались темой лагерей для интернированного населения, устроенных финнами в оккупированной Карелии, и эта тема не использовалась в военно-патриотическом воспитании советского народа. Упоминать лагеря в печати начали в середине 1980-х, когда благодаря разрешенной «гласности» стали писать и о репрессиях сталинских времен. Не обошла тогда вниманием эту тему и петрозаводская газета «Набат Севера-Запада», в которой я работал в начале 1990-х. В нескольких ее номерах были представлены переведенные на русский язык фрагменты книги Юкки Куломаа «Äänislinna: Petroskoin suomalaismiehityksen vuodet 1941–1944», изданной в Финляндии в 1989 году.[7] Опубликовал «Набат…» и интервью с бывшим малолетним узником переселенческого лагеря:

«<…>

– Я родом из деревни Шустручей Вознесенского района Ленинградской области. <…> Фронт от нас был рядом, километрах в восьми. В декабре 1941 года всех из деревни отправили в Петрозаводск в лагерь. Вот там я по-другому стал относиться к финнам. Это были уже не добрые дяди, а солдаты на вышках, которых мы опасались. Мальчишки иногда убегали из лагеря в город в поисках еды, и не дай Бог, попасть было в комендатуру – от хорошей плетки не отвертеться. В лагере наша семья пробыла до лета 1942 года. Финны после приезда комиссии Красного Креста освободили часть многодетных семей. Но нас не отправили домой, а поселили в пригороде Петрозаводска.

<…>».[8]

Выселение всех жителей с приграничной или прифронтовой территории, а также отправка гражданского населения вражеской страны в специальные лагеря – это не только финская практика времен войны. За примерами далеко ходить не надо, вспомним хотя бы спецпоселки 1940 года, куда свезли финнов с оккупированных районов Финляндии. Объяснялось это стремлением всячески затруднить деятельность агентуры противника:

«В целях борьбы со шпионажем Ставка отдала приказ, в котором, в частности, говорится "Выселить все гражданское население с занятой нами территории и с территории СССР в двадцати-сорокакилометровой полосе от госграницы"».[9]

Примерно тем же руководствовались и финны при создании лагерей для русского населения, вывезенного с прифронтовой территории. Интересно, что в 1944 году, после выхода Финляндии из войны, по требованию СССР там были интернированы проживавшие в стране граждане Германии и Венгрии. Подлежали изоляции также финские жены и дети граждан этих стран. Всего было создано 9 лагерей для интернированных лиц.[10] Замечу попутно, что в начале тридцатых годов на Синявинских торфоразработках действовал лагерь, в который отправляли интернированных граждан своей страны, тех, кого подозревали в политической неблагонадежности, но по какой-то причине не могли сразу посадить или отправить в ссылку. О нем я знаю  из воспоминаний родителей. Никто из детей там не доживал до годовалого возраста, умер и мой старший брат.

 

Общественная организация «Карельский союз бывших малолетних узников фашистских концлагерей»[11] была создана осенью 1989 года. Особую активность она проявила в 2000-е годы, и самой заметной стороной ее деятельности стали борьба за статус малолетнего узника и обращения к президенту Финляндии с просьбой о выплате компенсаций за перенесенные страдания в финских лагерях. При этом ссылались на исследования финских историков и на собственные воспоминания. О том, как жестко организация реагировала на малейшие сомнения в достоверности рассказов бывших узников, можно судить по откликам на статью В.Машина «Тяжелый плен воспоминаний».[12]

 

В тяжелые 1990-е годы люди военного поколения, особенно те из них, чьи детские годы прошли за колючей проволокой, нуждались в защите государства. Однако государству было не до них. Да и мало кто верил, что оно может оказать поддержку, в те годы больше надеялись на гуманитарную помощь, присылаемую из-за рубежа. Объединение бывших малолетних узников надеялось, что финны, по примеру немцев, согласятся выплачивать им компенсации, однако финский президент их надежд не оправдала:

«В Парижском мирном договоре 1947 года не было положения о выплате компенсаций отдельным гражданам СССР, – писала президент Финляндии Тарья Халонен. – Соответственно, не было положения об обязательстве Советского Союза выплачивать компенсации гражданам Финляндии, – мягко намекала Халонен на возможность встречных претензий, – Согласно национальному законодательству, Финляндия выплатила компенсации своим гражданам, пострадавшим от войны... При этом за понесенные потери финских военнослужащих и гражданских лиц не было ни запрошено, ни получено от бывшего Советского Союза никакого возмещения... При отсутствии соответствующих положений в национальном законодательстве выплата компенсаций за счет бюджетных средств финляндского государства не представляется возможным».

Не менее ясно выразил позицию страны пресс-секретарь посольства Финляндии в России:

«В договоре, который заключили СССР и Финляндия, ничего не сказано о выплате компенсаций жертвам так называемых концентрационных лагерей. В нем были оговорены только размеры убытков, которые наша страна должна была возместить Советскому Союзу. Мы выполнили свои обязательства. Финляндия не собирается пересматривать договор. Тем не менее, если российская сторона возвращается к этому делу, нужно вновь обсуждать, например, территориальные вопросы. Не уверен, что Россия в этом заинтересована».[13]

В 2000-е годы, в отличие от послевоенных лет, о финской оккупации и лагерях писалось в жестких выражениях не только на российских сетевых форумах, но и в изданиях, призванных содействовать военно-патриотическому воспитанию российских граждан. Для наглядности приведу цитату из книги Василия Лукьянова «Трагическое Заонежье» (Петрозаводск, 2004):

«Нам, славянам, только в Петрозаводске режим Маннергейма «обеспечил» 30 тысяч мест в концлагерях и 16 тысяч могил на кладбище в Песках. Вдумайтесь, 16 тысяч мужчин и женщин! Всего в Карелии погибло от голода, холода, болезней и финского террора несколько десятков тысяч гражданского населения!»[14]

И вот что сообщают об этой книге официальный портал органов государственной власти и правительственная газета Республики Карелия:

«Издание выпущено за счет средств республиканского бюджета в соответствии с программой юбилейных изданий, посвященных 60-летней годовщине Победы в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.» <…> «Эта книга оставит неизгладимый след в историографии Карелии, и на ней будут воспитываться последующие поколения», – считает декан исторического факультета кандидат исторических наук Сергей Веригин».[15]

«Несколько десятков тысяч гражданского населения» – такое число жертв финской оккупации редко называют даже в сетевых дискуссиях самые заядлые обличители финских преступлений. Куда чаще можно встретить утверждение, что в финских лагерях для гражданского населения погибло около 7000 человек.

Российский историк И.М.Соломещ в статье «Финская оккупация Советской Карелии в освещении финляндской историографии»[16] констатирует, «что в современной финляндской исторической литературе сложилась вполне развернутая и многоплановая картина оккупационной политики Финляндии 1941–1944 годов, при этом процесс приращения знания продолжается». И способствовал этому исследовательский проект, к исполнению которого было решено приступить после большой дискуссии о книге Элины Сана. Благодаря чему продолжил исследовать тему финской оккупации Антти Лайне[17], а Ларс Вестерлунд написал книгу о смертности в финских лагерях для военнопленных и гражданских лиц.

По его данным, в финских лагерях для гражданского населения умерло 4 279 человек, что составляет примерно 17% от общего числа содержавшихся в них. Самое большое число умерших (3558 чел.) приходится на 1942 год. В марте того года в лагерях содержалось 23984 человека. После этого численность населения лагерей стала постепенно сокращаться в связи с освобождением, в частности, многодетных семей. К началу 1943 года число заключенных сократилось до 15 240 человек, в начале 1944-го в лагерях содержалось 11908 гражданских лиц.

Теперь что касается встречаемых утверждений, что учет финны начали с января 1942 г. и что, мол, неизвестно, сколько умерло в финских лагерях осенью 1941 года. Так вот,

учет смертности велся с июля 1941 года. В 1941-м умерло 149 человек (3,5% от всех умерших в 1941–1944 гг.), в 1942 – 3558 чел. (83,2% от всех умерших), в 1943 – 467 чел. (10,9%), в 1944 – 83 чел. (1,9% от всех умерших в 1941–1944 гг.).

Эти сведения можно найти на стр. 150 исследования Ларса Вестерлунда «Sotavankien ja siviili-internoitujen sodanaikainen kuolleisuus. Muonahuolto, tautisuus ja Punaisen Ristin toimettomuus 1939–44». Suomalaisen Kirjallisuuden Seura. Helsinki, 2009. 446 s.

 

7.5.2013


Примечания

 * Согласно данным Военного архива Финляндии на 1 июля 1942 года, население оккупированной финнами территории Карелии насчитывало 85705 человек: 46700 чел. – русские и прочее «неродственное» финнам население, 39005 – карелы, вепсы и другие представители «родственных» национальностей. В числе последних – 583 финна (граждане СССР) и 269 ингерманландских финнов.

Летом 1944 года 2799 жителей советской Карелии ушло с финской армией. Среди отправившихся в Финляндию было 214 советских финнов и 176 ингерманландцев.

Источник: Kolomainen R. Kun ihminen valitsee puolensa // журнал «Carelia», № 4, 2013. С. 107.


[1] Например, статья Юкки Рислакки «Suomellakin oli keskitysleirejä» (HS, 11.9.1994), вызвавшая большую дискуссию на страницах газеты. Обсуждалась эта тема в HS и в конце 1996 года.

[2] В 1990-е гг. по финскому телевидению дважды демонстрировался документальный фильм режиссера Лизы Ховинхеймо «Suur-Suomen toiset kasvot», снятый финнами в Карелии. В этой ленте широко представлены рассказы бывших малолетних узников.

[3] Интервью с Антти Лайне «Финская правда о войне».

[4] Из школьного учебника «Ihmisen tiet. Suomen historian käännekohtia». – Otava, 1995. C. 99:

«Suomalaisten valtaamille alueille jäi noin 83 000 ihmistä. Heidät jaoteltiin kahteen ryhmään: etuoikeutettuihin ryhmiin ja muihin ryhmiin. Etuoikeutettuja olivat muun muassa karjalaiset, suomalaiset, inkeriläiset, vepsäläiset ja virolaiset. Muihin ryhmiin kuuluivat esimerkiksi venäläiset ja ukrainalaiset. Etuoikeutettuja oli puolet väestöstä. Etenkin venäläiset pidettiin turvallisuusriskinä, ja heistä noin 23 000 suljettiin leireihin. Myöhemmin leirien asukkaiden määrä laski. Tarkoituksena oli, että leirien asukkaat siirrettäisiin Venäjälle. Elintarvikepulan takia leirin asukkaiden kuolleisuus oli kymmenkertainen Suomeen ja noin viisinkertainen Itä-Karjalan vapaana olevaan väestöön verrattuna».

[6] Из воспоминаний  Тойво Хяннинена, опубликованных в 1989–1991 гг. в газете «Котлован» (г. Апатиты, Мурманская обл.).
Не менее красноречивые примеры:

http://corporatelie.livejournal.com/150058.html

http://corporatelie.livejournal.com/103910.html

http://corporatelie.livejournal.com/103367.html
http://corporatelie.livejournal.com/105209.html

[7] Речь идет о книге, изданной на русском языке в 2006 году: Куломаа Ю. Финская оккупация Петрозаводска, 1941-1944. – Военно-ист. о-во Республики Карелия. - Петрозаводск : Алексей Ремизов, 2006. - 278 с.

[8] См.: Я помню своих учителей // «Набат Северо-Запада», № 38 (46), 16.8. 1991 г.

[10] Об этом здесь: Määttälä M. Vihollisina vangitut. Internointileirit neuvostosuhteiden välikappaleina 1944–1947. –Jyväskylä, 2011. 346 s.

[11] Сайт «Карельского союза бывших малолетних узников фашистских концлагерей»:

http://www.autistici.org/deti-uzniki/index.html 

О Карельском союзе БМУ в статье историка А.Голубева «Детская память о финской оккупации Карелии как пространство борьбы за историю»: «…руководство Союза пользуется своеобразной монополией на информацию о повседневной жизни под финской оккупацией, чтобы сформировать негативный образ финского оккупационного режима и тем самым обосновать свое право на получение компенсаций за пребывание в финских концлагерях. <…> …Детские воспоминания о финской оккупации в современном карельском обществе стали ареной борьбы за память и за историю. При этом в современном информационном пространстве Республики Карелия доминирует именно крайняя точка зрения о «фашистском» характере финской оккупации, выраженная в изданиях Союза БМУ, о чем, в частности, свидетельствуют научные работы».

[12] Статья В.Машина «Тяжелый плен воспоминаний» и отклики на нее бывших малолетних узников.

Об этом в вышеупомянутой статье А.Голубева: «Эта непримиримая позиция, в частности, ярко проявилась в связи с публикацией в местной региональной газете «Северный курьер» статьи, в которой автор, известный в Карелии журналист, высказывал вполне обоснованные сомнения в достоверности ряда (далеко не всех) воспоминаний, опубликованных Союзом БМУ. Автор статьи подверг критике такие очевидно сконструированные свидетельства, как «сотни ежедневно вывозимых трупов»(что за два с половиной года означало бы как минимум 90 тыс. смертей — при общем количестве заключенных финских концлагерей в три раза меньше этой цифры), намеренное истребление заключенных, массовые издевательства и пр., однако при этом он признал как само собой очевидное то, что оккупация Карелии была очень тяжелым испытанием для ее населения и повлекла за собой ненужные смерти и страдания. Однако даже такая умеренная позиция не спасла автора от обвинений в беспринципности и «заказном характере» статьи со стороны все того же руководства Союза БМУ».
Другая статья А.Голубева «Колючая проволока памяти: О чем болит и о чем молчит история оккупации?».

[13] Владимирская Н. Узники бедности // «Эксперт Северо-Запад» №13 (218) /04.4. 2005.

[14] Цитируется по: «Роковой 41-й» (Из книги В. С. Лукьянова "Трагическое Заонежье"): http://aleksee-iva.narod.ru/rodoslovie/rod_stat_kart/rokovoy_41.html

[16] Соломещ И. Финская оккупация Советской Карелии в освещении финляндской историографии. 

О финских историках в статье Голубева: «Даже в самой Финляндии оккупация советской Карелии как исторический феномен вызывает многочисленные споры — большая часть финских историков стремится разделить финский и немецкий оккупационные режимы, показать более гуманный характер «своего» режима, в то время как отдельные исследователи, наоборот, стремятся уравнять их». По мнению историка, позиция последних отражена в монографии Хельге Сеппяля «Финляндия как оккупант» (Пер. с фин.: Север. 1995, № 4-5. С. 96-113; № 6. С. 108-128) и в ряде «трудов одного из наиболее последовательных сторонников «фашистского» характера финской оккупации, Йохана Бекмана, например: Бэкман Й. Фашистская оккупация Советской Карелии в 1941-1944 гг. в финской литературе1970-2000 гг. // Север. 2005. N 7/8. С. 112-119. Наиболее фундаментальное исследование финской оккупации Карелии «Suur-Suomen kahdet kasvot» (Helsinki, 1982), принадлежащее перу финского историка Антти Лайне, который не придерживается ни той, ни другой позиции, на русском языке так и не было опубликовано».

Содержание