ФРИДРИХ ХЯМЯЛЯЙНЕН (4.8.1934–24.6.1994)
Урал. Мурзинская геолого-разведочная партия – Билимбаевская дача. 31.8.1958 г.
ФРИДРИХ ХЯМЯЛЯЙНЕН (4.8.1934–24.6.1994)
Урал. Мурзинская геолого-разведочная партия – Билимбаевская дача. 31.8.1958 г.
Доброго пути
Фридрих Хямяляйнен... Это имя ни разу не появлялось под стихами на полосах газет или журнальных страниц. Вместе с тем оно имеет на это право.
Молодой поэт готовится стать геологом, он учится на IV курсе геолого-разведочного факультета университета. Естественно, что он много пишет о работе геологов, о трудности этой профессии, о романтике дальних экспедиций.
Что привлекает в еще несовершенных, порой угловатых стихах Хямяляйнена? Это, прежде всего, прямой и светлый взгляд на окружающее, юношеская непосредственность, стремление к яркой образности. Несмотря на то, что в стихах порою слышатся интонации Сергея Есенина, Леонида Мартынова и других поэтов, автор, преодолевая их влияние, пытается по-своему, по-новому увидеть и передать то или иное жизненное явление, и это ему нередко удается. Голос молодого поэта от стихотворения к стихотворению крепнет, приобретает свое собственное характерное звучание.
Очень хорошо то, что в стихах начинающего поэта нет риторики, что он изображает окружающее конкретно, живо, образно. Ту или иную мысль он доносит до читателя, облекая ее в зримую художественную форму. Пусть порою он не умеет провести эту мысль через все стихотворение четко и выпукло, она теряется в нагромождении образов и слов, зато ему совершенно чужда декларативность, прямолинейная подача мысли.
Так о бегонии, цветах, живущих в комнатном уюте, мог написать только человек, умеющий мыслить поэтически:
А небо, солнце, грозы, ливень
Манили часто за стекло.
Но все же комнатное диво
Уют квартиры берегло.
А за окном на клумбах в сквере,
Ведя с капризным небом спор,
В победу над стихией веря,
Горит других цветов костер.
Знакомя читателей с первыми стихами Фридриха Хямяляйнен, хочется пожелать ему расширять круг тем, чаще покидать, говоря его же словами, «уют квартиры», чтобы ему все краски жизни, все ее разнообразие так или иначе находило отклик в его стихах.
М. Тарасов.
«Комсомолец», № 150 (3833), 16 декабря 1958 г.
ВЕРНОСТЬ
Гуси-лебеди пролетели,
Чуть касаясь крылом воды.
Плакать девушки захотели
От неясной ещё беды.
Борис КОРНИЛОВ
Сероглазая, мне не спится...
Звёзды мечутся за окном.
Спит под сонной луной синица.
Спит спокойно наш синий дом.
Звёзды мечутся и сгорают,
Пеплом падая с высоты.
Над притихшим озёрным краем
Пахнет порохом лёгкий дым.
И над тёмной водою тихой
Крылья белые сумрак рвут.
Кровь сочится из лебедихи –
Перья белые не соврут.
Там, в оглохшем ночном безмолвье,
Вдруг погаснет луна на миг,
Захлебнётся горячей кровью
Лебединый последний крик.
Верный лебедь примчится быстро
И, не веря ещё в беду,
Не поймёт, что полночный выстрел
Его счастье, как ветром, сдул.
И напрасно он ищет в небе,
И напрасно приник к воде.
Не найдёт лебедиху лебедь, –
И тогда вот и быть беде:
Он взметнётся, уйдёт за тучи
И, забыв обо всех других,
Камнем бросится вниз
за лучшей,
Самой милой из лебедих.
Встретит смерть, не робея, лебедь,
Птичьей верностью дорожа.
Будут звёзды искриться в небе,
Будут звёзды в воде дрожать.
На столе от стихов – лишь клочья.
Не хватает, родная, слов.
Утром скажешь мне: сколько ночью
Тебе снилось хороших снов?
Я тебе расскажу, синица,
Как писал в эту ночь я стих.
Пусть тебе никогда снится
Крик израненных лебедих.
Газета «Комсомолец» (номер и год издание неизвестны)
Журнал «На рубеже» (нынешний «Север»), № 5, 1959 г.
В МАРШРУТЕ
Шли день...
Кончалось неба зарево.
Болели плечи от ремней.
Струилось мошек злое марево
На потных лицах...
И сильней
Давили камни спину тяжестью
И так хотелось сбросить с плеч
В болото с бесшабашной радостью
Груз рюкзака и тут же лечь.
Но шли...
И небо спотыкалось.
Ломались ветки сушняка.
А нам, усталым, всё казалось:
Вот вспыхнет точка огонька,
Где ждут палатка, полог с сеткой,
Чай крепкий, куча сухарей...
И отмахнувшись тонкой веткой,
Мы двигались ещё быстрей.
Газета «Комсомолец», №150 (3833), 16 декабря 1958 г.
* * *
Откидало меня на ухабах.
Беспокойная жизнь – позади.
Пыль дорожную, пота запах
Городские отмыли дожди.
И на мягкой домашней кровати,
Среди стен в голубой накат,
Сном случайным казались полати
И шатёр в пестроте заплат.
Но опять я резиновым клеем
Залатал раны старых сапог,
Хоть не знаю пока ещё – где им
Собирать снова пыль с дорог.
Газета «Комсомолец», №150 (3833), 16 декабря 1958 г.
УТРО
За сигаретою – сигарета.
В кольцах дыма растёт заря.
И росу пьёт, проснувшись, лето
Под окном среди клумб и гряд.
Ветер мягкой, беззвучной лапой
Сон стряхнул с молодых берёз
И втянул, затянувшись слабо,
С листьев пар недопитых рос.
Неуверенно на заборе,
Клюв задрав в синеву небес,
Соловьи – по утрам в миноре –
Созывают своих невест.
А в эфире Москва – столица
Позывными для многих стран
Призывает Союз трудиться
Как всегда, в шесть часов утра.
Газета «Комсомолец», №150 (3833), 16 декабря 1958 г.
ДЕКАБРЬ
Говорят, что декабрь не радует,
Он чуть-чуть резковат... и грубый.
Но бесшумно снежинки падают
На ресницы твои и губы.
В декабре будут щёки алые,
Зацелованы жарко метелями.
В воскресенье с тобой усталые,
Лыжи сбросим под белыми елями.
И взахлёб хохоча, вновь резвые,
Перемнём все сугробы снежные,
И от счастья впервые нетрезвые
Декабрю скажем что-нибудь нежное.
Газета «Комсомолец», №150 (3833), 16 декабря 1958 г.
Я ХОЧУ РОМАНТИКОМ ОСТАТЬСЯ
Юноша, серьёзным надо быть,
Сердцу не пора ль угомониться,
Озорное детство позабыть, –
Говорят ответственные лица. –
Ты уже почти что инженер,
Брось стихи, сентиментальный лирик!
И восторг ребяческий умерь
В необжитом уголке Сибири. –
Что ж, уеду...
Вот мой молоток,
Сапоги, привыкшие к болотам.
Азиатский свеженький лоток
Ждёт моей старательской работы:
По алмазным россыпям пройду,
Я пройду вдоль берегов Алдана.
Где-нибудь, конечно, я найду
Залежь драгоценного урана.
А стихи...
Стихов не брошу я.
Лириком останусь я до гроба.
Как мальчишка озорной, шумя,
Раскидаю лирику по тропам.
Пусть олень на золотых рогах
Унесёт стихов сентиментальность!
Песне о болотных сапогах
Не нужна нисколько гениальность!
Может, прошибёт меня слеза,
Если рыбаки вдруг в разговоре
Скажут, что умею я вязать
Стих, в котором пахнет рыбой, морем.
И восторг ребяческий храня,
Я хочу романтиком остаться,
Беспокойство сердца не терять,
Чувствовать всегда,
что мне лишь двадцать.
Газета «Комсомолец», №34 (3873), 19 марта 1959 г.
Фридрих в воспоминаниях Роберта Винонена
Русская литература могла в числе значительных поэтов иметь ещё одно славное имя: Фридрих Хямяляйнен. В конце пятидесятых годов (странно сказать: прошлого века, хотя для меня как вчера) в Петрозаводске при республиканской газете «Комсомолец» существовало литературное объединение. Руководил им Владимир Морозов, только что закончивший Московский Литинститут им. Горького и уже ставший известным не только в Карелии.
Робко переступив порог редакции, токарь с Онежского тракторного завода (то бишь, я) услышал первые стихи таких делавших впоследствии литературу Карелии авторов как Елена Николаева, Эрик Тулин, Виктор Сергин. Тогда в их ряду особым своеобразием выделялся Фридрих Хямяляйнен. По тому времени все мы в своём желании напечататься не были вполне свободны от так называемого внутреннего цензора в себе. В этом плане Фридрих мне лично запомнился более независимым от общепринятых требований. Пример по памяти:
Ну, а возчик, наш старый возчик,
Нынче встретишь – не узнаёшь:
В горсовете водопроводчик,
Брюки новые, брюки клёш...
Обыкновенная жизнь, а где светлые идеи, где высокий гражданский пафос?
Запомнилось, как руководитель, белокуростью и синеглазостью слегка похожий на Есенина, мастерски читал стихотворение Дмитрия Кедрина «Зодчие». Его исполнение текста как-то учило не только мастерству, но и вдохновению, что ли. В.Морозов в конце 50-х на взлёте таланта и читательского признания покончил с собой в московской гостинице. Фридрих в ту пору окончил геолого-разведочный факультет Петрозаводского университета и уехал работать в Коми АССР. Если от Морозова остались стихи, до сих пор публикуемые, то Хямяляйнен всё написанное за годы время от времени считал нужным уничтожать. Просто сжигал в печке. Уцелело лишь несколько ранних стихотворений. Чем объяснить столь крайнюю самокритичность автора? Бог весть. Лишь смутные очертания какого-то невысказанного протеста прочитываются в этой воле. Но добрую память о поэте можно выразить четверостишием В. Жуковского:
О милых спутниках, которые наш свет
Своим сопутствием для нас животворили,
Не говори с тоской: их нет,
Но с благодарностию: были.
Р. ВИНОНЕН
Мой брат Фридрих родился в городе Кировске Мурманской области, в очередном месте ссылки родителей. В 1940 году, после того как всех финнов выселили с Кольского полуострова, местом жительства нашей семьи стала деревня Колово Пудожского района тогдашней Карело-Финской ССР. В 1944 году дорожно-эксплуатационный участок, где работали родители, был переведен в Петрозаводск, в результате чего они получили разрешение выехать из Пудожского района в столицу КФССР.
После окончания средней школы и успешной сдачи вступительных экзаменов Фридрих продолжил свое образование на геолого-разведочном факультете Петрозаводского университета. Несложно понять истоки интереса моего брата к профессии геолога: она в те годы была необычайно популярной и привлекала многих молодых людей своей романтикой. Для меня остается загадкой иной вопрос: что пробудило в юноше из многодетной финской семьи, далекой от культурной жизни, любовь к литературе, в частности к русской поэзии?
По рассказам брата, обратиться в литературное объединение при газете «Комсомолец» ему рекомендовали «ответственные товарищи» после скандала со студенческим самиздатским журналом «Цинник» (именно так, с двумя «н»), в котором Фридрих успел немного поучаствовать. Поскольку он был лишь одним из авторов журнала, его, в отличие от вышибленного из университета редактора, практически никак не наказали: ограничились воспитательной беседой. В связи с этой историей попутно замечу, что за несколько лет до «Цинника», в разгар кампании против «безродного космополитизма», в общежитии Петрозаводского университета несколько часов провисела самопальная стенная газета «Космополит». Устроитель оной тотчас был изгнан из рядов студентов.
Где-то в году 1956-м брат был вынужден прервать на время учебу. Причиной тому стали жесточайшие приступы головной боли, приковавшие его к постели. Тогда молодой организм сумел справиться с тяжелой болезнью, и спустя год, выздоровев и проведя нескольких месяцев в геологической партии на Урале, Фридрих продолжил учебу в университете. В 1959 году он получил диплом инженера-геолога и уехал с молодой женой на работу в Печору. Его успешная, казалось бы, карьера (руководил отделом по подсчету запасов газа и нефти в Коми АССР) навсегда была прервана рецидивом страшной болезни в 1969 году.
Мой брат был человеком пишущим. И дома, и в больнице, где он провел немалую часть жизни, он постоянно что-то писал, периодически уничтожая тетради со своими записями. Фридрих умер, не дожив до шестидесяти. Из всего им написанного сохранилось лишь несколько юношеских стихотворений,* а также недавно обнаруженная в родительских бумагах маленькая записная книжка с записями дневникового характера, сделанными чернильной ручкой и карандашом в период с апреля 1954-го по декабрь 1955 года.
23.12.2009 г.
ЭХ
* Еще одно стихотворение Фридриха мне прислали из Еревана в мае 2011 года. Его история в моем блоге: http://eh49.livejournal.com/12392.html
Из записной книжки Фридриха Хямяляйнена
29 апреля 1954 г.
Начал вести дневник, а не веду – просто очень часто нет охоты записывать.
27/VII.
Приехал 23 июля с практики. <...> Сижу в конторе Ленгеолнерудтрест (в Экспедиции, на ул. Ленина 32. Оформился рабочим в Чупинскую экспедицию. Поеду завтра. Мишка Калинкин уехал вчера в Поросозеро. С сегодняшнего дня начался трудовой стаж. Сегодня получаю 15 руб 70 коп. В партии добавится 25% широтных, 25% полевых и выработка. Говорят, будет не меньше 1000 руб. В Чупе мало коллекторов. Есть надежда устроиться там коллектором. Лучше будет, и пользы больше мне и партии. Устроился быстро, даже без медсправки. В 12 ч. пойду к Ивану и отдам долг 100 руб.
13/X.
22 сентября приехал с Кировской партии (Апатиты – Хибины). Заработал хорошо. В партии прокутил очень много. С моим характером жить с большими и маленькими деньгами нельзя. В дороге спустил 600 р. и 300 р. дома за неск. дней. Это просто немыслимо. И никто не поверит. 1700 р. отдал маме, еще жду перевод на 1200–1300 р.
А сейчас в Олонце, в колхозе «Буден.». Завтра, после тревог и борьбы, уезжаем самовольно. Денег нет, да и жить здесь уже невозможно. Что ждет? Скучно. Думаю о N.
Февраль 1955 г.
Я, наверно, больной немного –
Отравили меня стихи.
Нет другого на свете бога
Кроме Вечной Тоски.
<...>
Кажется есть способ совершенствовать свое черепок – думать больше и до конца, не останавливаться на полпути, и думать по-настоящему. Или стать, как многие: – Ничего не думать, наплевать на мысли, лезущие в башку, и все – трын-трава!
А вообще все тускло и непонятно.
Зачем я живу и кому я нужен? Разве для того, чтобы пить, грустить, читать и писать стихи, потом влюбляться, чтобы черт знает который раз разочароваться, и снова грустить и скучать, временами скобля по нервам адским смычком, и снова пить до горячки и думать, зачем живу, а после пьянки несколько дней мучить себя голодом и кошмарными снами. Курить до одури, блевать и ругаться и т.д.
Или отогнать подальше дурные мысли, устроить «жизнь», обзаведясь семьей – женой и детьми, домишком и коровами, ходить на работу и думать там, что заработать надо побольше и не отставать от совр. темпов. Читать газету и иногда спорить осторожно, боясь кому-нибудь не угодить. И очень бояться перемен, тюрьмы и власти... Ну вот мое сегодняшнее настоящее и возможное будущее: не будет этого!
<...>
Ну и вот, если мечты – только мечты, будущее – «благоустройство жизни» – картина большинства, а настоящее – это кошмарный сон, то стоит ли жить. Может, уйти из этой жизни и не отравлять своим присутствием других, которые надеются на что-то.
«Если жизнь не удается тебе, если ядовитый червь пожирает сердце твое, знай, что удастся смерть» (Заратустра).
15/II–55 г.
Чувствую с каждым днем близость страшной развязки – смерти. Я уже смею о ней писать. Раньше, давно, боялся как следует даже подумать. Ну что может меня ожидать дальше? Старая неоправданная несправедливость ко мне, а отсюда неприятности, хандра и грусть. Нервы не успокоить алкоголем и стихами. Может, изменить всю свою жизнь, забыться, увлечься чем-нибудь? Но не вижу, как это можно сделать. Нет выходов. Ко мне, я это уже точно знаю, неприменимы слова Островского о добровольной смерти и Маяковского: «В этой жизни помереть не трудно, сделать жизнь значительной трудней».
И Есенин прав: «В этой жизни умирать не ново, но и жить, конечно, не новей».
26/IX– 55 г.
«Если бы я разжал кулак, в котором держу себя, случилось бы несчастье» (Н.Островский). У меня почти тоже самое.
«Если человек не кончает жизнь самоубийством, его долг жить благопристойно» (Роже Вайян).
17/XI.
С N все кончено. В праздники ее я не видел. Наверное, ездила ... домой. Вчера ее видел. Я и она делаем вид, что не видим друг друга. Кончать – самое разумное. Трудно и тяжело. Не могу ее забыть. Пока никто никогда мне так не нравился и не был дорог. Но конец. К прошедшему нет возврата. Аминь.
21/XI– 55 г.
18 ноября ходил в театр на «Вольный ветер». Открытие было 3/XI.
18–19 не ходил на лекции. Скука–сплин. 20 – воскресенье. Сегодня, 21/XI, сижу на МПВО. Скука страшная. Я пропустил за два дня 16 часов. Скоро поднимут шум.
1/XII–55 г.
Читаю Л.Андреева. Прочитал IV–VIII тт., издание Маркса. Осталось прочитать I–III. Читаю Дневник Блока и «Замок Броуды» Кронина. Кто такой Кронин?
19/XII – 55 г.
Сижу на геофизике. 15–17/XII болел. C 14 на 15/XII были жуткие головные боли (болели и глаза), температура 39,7. Была рвота. Вызывали на дом врача. Выписал таблетки Бехтерина: 2 табл. 3 раза в сутки, и таблетки на случай повторения болей. Это все вроде припадка (сильная и страшная боль в голове у глаз). Изменения в головном мозге. Советует немедленно лечиться. Читаю «В лесах» Мельникова-Печорского и др. Вчера просматривал в Публичке Репина «Далекое и близкое».
Видел (уже 2-ой раз) красивую блондинку лет 17–18 (волосы убраны и сзади коса; глаза большие голубые, лицо здоровое чистое, и сама стройная, но не очень высокая). Она что-то несколько раз посмотрела на меня, молчаливые взгляды. А я был страшный, простуда у носа, но разгоряченный.
Сегодня после 3-х часов буду работать на кафедре г–р.
Идет фестиваль венгерских фильмов: Особая примета, День гнева, Будапештская весна и еще что-то.
А голова побаливает, что-то все же не того...
Завтра спецкурс и опять неприятность. Я же не ходил на самоподготовку. (Голова болела).
«Любовь – это или остаток чего-то вырождающегося, бывшего когда-то громадным, или же это часть того, что в будущем разовьется в нечто громадное, в настоящем же оно не удовлетворяет, дает гораздо меньше, чем ждешь» (Бунин «О Чехове).
Ю.Олеша «Зависть».
Пруст «В поисках утраченного времени».
Джойс «Улисс».
Шпинглер «Закат Европы».
Леонов «Скутаревский», «Соть».
«Инстинкт, который заставляет человека быть щедрым, – это благородный инстинкт, лучше того, который вынуждает его скупиться, и встречается он не так часто» (Б.Шоу).
«Неужели вы считаете, что то, из-за чего люди способны сходить с ума, менее реально или менее истинно, чем все то, к чему они подходят в полном разуме?» (Б.Шоу).
«Я хорошо знаю, что именно в поэте божественный дух человека, бог, который обитает в нем, – наиболее богоподобен. И вы должны содрогаться при мысли об этом – при мысли о том тяжком бремени, о великом даре поэта, который вы, может быть, несете в себе» (Б.Шоу).
Монтень?
Паустовский «Золотая роза».
Роже Вайян.
«Океанский патруль»?
«Записки из мертвого дома» – Достоевский.
Белинский «О гениях...»
Иссакян Аветик.
Содержание
